— Вы, кажется, о чем-то беседовали? — спросила фаворитка, взглянув на Лаупгейма и — с интересом — на Хоффмана.

— Мы… да, о… — начал было Хоффман.

— Мы вспоминали Монбризона, — заявил Лаупгейм очень некстати: ему, как, впрочем, и Хоффману, было хорошо известно об истинных причинах ссоры между маркизом и Монбризоном. — Представьте себе, нашему мэтру ничего не известно об этой истории.

— Неужели? — Марианна Леви повернулась к Хоффману.

— Увы, — ответил тот. — В то время мне было не до историй, точнее, не до светских ссор, а тем более сплетен.

— Вы неудачно выразились, дорогой мой, — поспешно вставил Лефевр. — Следовало просто сказать: я ничего не знал.

— А я слышала… — проговорила Марианна, глядя Хоффману в глаза, но тут же замолчала, но окончание фразы как бы передалось Хоффману без слов: "…что вы были не только знакомы с Монбирзоном, но даже дружили с ним". К счастью, опять вмешался Лефевр:

— Старая и дурацкая история! Не понимаю, почему вы ее вспомнили.

— Господин Лаупгейм заметил, что стиль моей поэмы напоминает поэзию Монбризона, — натянуто улыбнулся Хоффман.

— Очень напоминает, — мрачно подтвердил старый критик.

— Возможно, — смягчилась Марианна. — Но еще более возможно, и даже очевидно, что наш старый друг Лаупгейм — как это? — "чертовски пьян".

Лефевр воспользовался возникшей разрядкой и сказал Хоффману несколько слов, которые были как бы прелюдией к аудиенции с принцем. Принц прочел поэму. Принц очень доволен. Вольферману пора уступить свое место у трона. Хоффман немного успокоился: на Лаупгейма после слов фаворитки перестали обращать внимание. Хоффман впервые увидел Марианну Леви так близко. Она ему не понравилась. В ней не было утонченной светской красоты, не было, кажется, вообще ничего особенного, кроме, может быть, выражения лица — равнодушного и холодного; губы неуловимо меняли это выражение, придавая лицу то насмешливость, то презрительность, то — и Хоффман заметил это — беззащитность и усталость.